Мария Ровная (marjalutra) wrote,
Мария Ровная
marjalutra

Categories:

Ремейк: встроиться или перестроить? (Окончание)


    Князева
    И ведь подписала. Мне бы порадоваться, да только как-то вдруг не до того стало. Опыт, чтоб его, подсказывал – в этот раз будет трудно, если не сказать хуже.
    – Стой, не уходи пока что, – говорю.
    Хозяйка уже одной ногой в коридоре и лицо у нее такое, как будто вот-вот разрыдается.
    – Так, тихо. Соберись. Смотреть не заставлю, – мягко беру ее за плечи, веду обратно в комнату. Упирается немного, но идет.
    – Не могу... просто не могу... – бормочет.
    – Я тоже не могу, а все равно надо, – говорю. – Вон, в окошко пока посмотри. Ну все, все. Потом поплачешь. Так и стой. Если что не так пойдет, подстрахуешь.
    Оставляю ее хлюпать носом в занавеску и оглядываюсь
.

    Пушкарёва
    – Подавитесь! – она схватила бланк отказа от претензий и подмахнула его. – А теперь у... убирайтесь.
    Я неторопливо спрятала бланк в портфель, взвешивая, могу ли я уйти и оставить ситуацию на самотек. Не заест ли меня потом совесть? Не уверена, что она у меня есть, у той прежней ее, похоже, не было совсем. Совесть не совесть, но я слишком стара, чтобы без борьбы соглашаться с глупостью.
    – Ты что, девонька, думаешь, то, что пишут на форумах, тебя не коснется? Думаешь, там страшилки выдумывают? Про разнесенные квартиры и искалеченных хозяев?
    – Чему там взрываться? – не вполне уверено парировала она.
    – А чему там столько лет... – я не договорила. Чему там столько лет жить? Ходить, говорить, понимать?..
    Она оглянулась на куклу, ничком лежащую на столе. В богатой, любовно сделанной одежке фентезийный мейл-эльф с вытянутыми пропорциями... Нет, не другом детства он ей был...
    Словно сомнамбула, она потянулась ко второму бланку, не глядя поставила подпись, чудом почти попав куда надо, и, не выходя из транса, отошла к окну
.

    А, в самом деле, благодаря чему куклы героини мало того, что ходили и говорили, так ещё и понимали? Почему сама героиня не понимала, что и как делает? Почему её куклы умирают, да ещё так страшно, а она, по-видимому, утратила дар создавать живых кукол? Кстати, вообще непонятно, чем она зарабатывает на жизнь сегодня. Всё предельно непонятно, даётся без всяких объяснений и потому выглядит не как сложная жизненная ситуация, а как условия игры: будем считать, что вот эта коробка – дом, Ваня – великий маг, что он скажет, то все и делают, а конь ходит глаголем.
    Я заблудилась во фразе «Нет, не другом детства он ей был». А кем? Любовником? Рассказчица останавливает на этом моё внимание – но должно ли это останавливать внимание героини? Ведь если кукла-мальчик мог участвовать в любовных играх – значит, героиня сконструировала его способным на такое участие, разве нет? Создала несерийного (как сказано дальше) эльфа как последнее утешение, единственное близкое существо для одиноких душ, совсем, безнадежно одиноких, не адаптированных к социуму? Какое чувство оформилось в эту мысль героини? Недоумение? Осуждение? Жалость? Сопереживание? Туман. Хватило бы нескольких слов, чтобы его развеять.
    В мире князевского текста дар делать живых кукол нередок: и Ольга пробует себя в этом искусстве, и для кого-то же вела героиня мастер-класс. У Пушкарёвой эта линия полностью убрана. Похоже, иссякший дар героини был уникальным, её куклы неповторимы. У Князевой – драма ответственности творца за своё творение, за его жизнь и смерть. У Пушкарёвой – трагедия творца, вместе с живой душой, красотой и любовью нечаянно принёсшего в мир зло и вынужденного уничтожать собственные творения – единственные, волшебные, каких не было и никогда больше не будет.

    Князева
    Кукла все там же – на журнальном столике в углу. Подняться уже не пытается, только пальцы чуть подергиваются, скребут по столешнице. Тихий такой звук, а как будто наждаком изнутри по черепу.
    Перехватываю спицу половчее, подхожу. По-другому никак нельзя, я пробовала. Боже, чего я только не пробовала. Но нет, только так.
    Столик массивный, цельное дерево – должен выдержать.
    Осторожно прижимаю куклу ладонью, серебряное шитье жилета чуть царапает кожу. Красиво сделано, никогда так не умела. Парик, кажется, приклеен. И зачем, спрашивается? Без него было бы проще. Если сразу попасть куда надо, то все закончится чисто и тихо.
    – Раз! – начинаю отсчет. – Два, три, четыре...
    Мне проще, если вслух. Спица сразу хорошо пошла, правильно – чуть с нажимом, потом как бы в пустоту провалилась и, вроде, даже голосовая мембрана щелкнула.
    Проблемы начались на счет «деявять».
    Кукла под моей рукой дернулось, потом еще раз, уже посильнее, а потом ее вруг рвануло вверх, подняло почти на «мостик». Ну все, приплыли.
    – Ольга! – кричу, – Ноги, ноги ему держи!
    А сама уже всем весом поперек кукольного тела, голову под мышкой зажала так, чтоб зубами мне ничего не отхватила, и уже двумя руками спицу глубже загоняю.
    – Двадцать семь, двадцать восемь... Ольга, мать твою поперек, ноги держи! Он же все тут разнесет сейчас нахрен!
    Столик подо мной швыряет, как шлюпку в шторм, вокруг что-то все время ломается, бьется и рушится с диким грохотом.
    – Тридцать пять, тридцать шесть, – ору и сама себя не слышу, – Окно! От окна отойди, дура! Сорок одиииин! Сорок два!
    Мне на спину падает что-то тяжелое и горячее, чужие пальцы хватаются за спицу прямо поверх моих, стискивают, как клещи. Больно до чертиков, зато спица подается, входит сразу до упора.
    – Сорок шесть! Сорок семь!
    Грохнуло что-то большое и стеклянное, сыпануло осколками.
    – Пятьдесят два!
    И все закончилось. Только сердце колотится, как бешеное и в груди тянет. Кажется, в портфеле был корвалол...
    – Все уже, – говорю. – Слезай, приехали. Только осторожно, на полу стекло.
    Груз со спины пропал, и сразу стало легче дышать.
    – Если это было тихо, то я тогда не знаю... – Ольга хрипит, как Высоцкий да и вид у нее какой-то пришибленный.
    Ничего, оклемается. Зато будет, что на форуме порассказать.
    – Нет, – говорю, – это как раз то самое «погано»
.

    Пушкарёва
    Я взяла спицу и подошла. Кукла, почуяв неладное, заскреблась...
    – Подожди милый, осталось совсем чуть-чуть, – я сказала это вслух, хоть и не собиралась. Кого я заговариваю? Их или себя?
    Не зная, какая подвижность и сила остались у этого эльфа, я навалилась на него своим весом, вжимая в довольно крепкий столик, и вогнала спицу в голову, начав считать вслух. Мне бы молиться, как это и положено экзорцистам, но я не знаю, кому и как.
    Спица медленно, но верно пронизывала тело... На счете «девять» его выгнуло дугой, а меня приподняло над ним.
    – Ольга! Ольга, помоги держать его!
    Если он вырвется, я точно цела не буду. Что-то похожее на былой азарт шевельнулось внутри. Нет, малыш, я твой создатель, и ты наконец-то упокоишься с миром.
    – Ольга!
    Девчонка не шла. Кукла на мгновение обмякла, и я успела вогнать спицу глубже. Второй всплеск не оставил мне ресурсов на мысли. Было только вырывающееся твердое тело под моими руками. Вдруг чьи-то руки легли на куклу, придавливая ее. Ольга! Я тут же схватилась за спицу...
    Волна была какой-то мягкой и беззвучной, она прошла сквозь меня, и показалось, что на этом всё, но раздался звон стекла.
    – Нифига себе... – Ольга нервно засмеялась. Я же кулем осела на пол. Эта волна, она что-то вымывает во мне, каждый раз откусывает от меня по чуть-чуть
...

    Да, этот кусок стоило сократить. Даже у Князевой, с её погружением в миг бытия, он ощущается затянутым – описан так, словно героиня переживает это в первый раз. А у Пушкарёвой и вовсе торчал бы. Только, мне кажется, Пушкарёва вычистила лишнее недостаточно аккуратно. Счёт вслух получился оборванным, его надо было всё-таки довести до конца – либо целиком выбросить. А волна – это сильно. И тайна, и мистика, и нерасторжимая связь создателя с созданиями, вплоть до отмирания части души вместе со смертью каждого сотворённого.

    Князева
    А девчонка не такая уж бестолковая оказалась – помогла мне со стола слезть, в кресло усадила и даже за водичкой сбегала, чтоб таблетку запить и только потом с расспросами полезла.
    – А почему он... ну, вот так?
    – Потому что делала его молодая идиотка, – говорю. – У нее, видишь ли, вдохновение брызжет, а тут какие-то циферки, таблички, пропорции. Вот и не рассчитала. Что, тоже цифры не уважаешь, да? Значит, не делай кукол. Поняла? Никогда и ни за что.
    Обещает. Только вяло как-то, и в глаза опять не смотрит.
    – Ладно, – поднимаюсь, – Пойдем, покажешь, чего навертеть успела. Или нет, лучше сюда неси. Жить то тебе где-то надо, пока ремонт сделают.
    Домой я добралась хорошо так за полночь. Страшков Ольгиных проверили быстро – долго потом чай пили на кухне и беседовали о разном. И чай, и болтовня эта мне нужны были как свинье перчатки, просто сил не было, чтобы сразу встать и уйти. Потом была еще порция болтовни в машине: о такси Ольга и слышать не захотела. Все в гости набивалась мастерскую смотреть. Намеков не поняла, пришлось прямым текстом объяснить, куда мне уперлись такие визиты. Она, конечно, обиделась, но уж это я переживу как-нибудь
.

    Пушкарёва
    – Вам нехорошо? – девчонка, оказывается, может вести себя как нормальный человек. Сбегала, принесла воды, почти на себе перетащила в кресло.
    Потом еще час, если не больше, я вяло отбивалась от ее расспросов – сил не было встать и уйти, не отбилась и от ее предложения довезти меня домой. Ольга вела себя с нездоровым оживлением, от стресса или от избавления. А может, она просто гипертим: «рефлексия слабая или отсутствует, реакции сильные, но скоротечные». Кто ее знает. Когда девчонка стала набиваться в гости, я холодно попрощалась с ней
.

    Девушка и прежде вела себя, как нормальный человек – нормальный человек, теряющий родное существо. Непонятно, почему героиня так враждебно к ней относится. Непонятно, зачем Ольга стала набиваться к героине в гости – у Князевой это железно обосновано. У Пушкарёвой нездоровое оживление – недостаточно убедительный мотив. Рассуждение о гипертимности девицы болтается, ни к чему не привязанное. Оно не нужно. А вот почему Ольга полезла к героине с расспросами, о чём расспрашивала, с какого бодуна напрашивалась в гости – хорошо было бы хоть мельком упомянуть. У Князевой всё ясно: женщин связывает творчество, героиня для девицы – легендарный гениальный мастер и учитель. А что может быть нужно пушкарёвской Ольге от бессердечной и грубой грымзы, только что отключившей Ольгиного эльфа?

    Князева
    Свет в прихожей оказался выключен. Щелкаю выключателем, уже зная, что увижу.
    – Ты зачем встала? – спрашиваю.
    Молчит.
    Без ковров неуютно, и кажется, что от любого слова эхо идет по комнатам. Но кое-кому длинный ворс ходить мешал. Вот ведь, раньше не дозваться было, а теперь вот каждый раз под дверь притаскивается через всю квартиру. И свет гасит. Однажды я просто наступлю в потемках и раздавлю ее к чертям свинячим. Может, ей только того и надо.
    Подхватываю с пола невесомое тельце, несу на диван.
    – Ты, кстати права была. Мальчик не серийный. Был. Хозяйка из этих, знаешь, чувствительных. У таких всегда почему-то очень трудно уходят. Держат как-то, что ли. Кстати, напомнишь мне завтра, чтоб Сергею позвонила. Есть адресок, где мои мастер-классы лежат недобитые. Те, из первых еще. Помнишь?
    Молчит.
    Нечем ей уже разговаривать. Это мне, дуре старой, легче, когда вслух. Не могу ее отпустить. Пока не могу. В этом куске пластика теперь больше от меня, чем во мне самой. Себя-то давно растратила.
    В пальцы толкается холодный бок стакана. Глотаю не глядя и чуть не захлебываюсь – горло обожгло. Что она туда намешала?
    – Керосину в хозяйстве не нашлось? – пытаюсь пошутить. Не получается.
    – Ничего, – шепчу в жесткие, намертво залитые лаком кудри, – немножко осталось. С тобой всего шесть, ну может семь, если та девочка из непальской серии не подделка. Потом все. Ты только продержись, ладно? Нельзя их подвести, я обещала... и без тебя не смогу... поняла? Вот и нечего тут мне...
    Проваливаясь в сон, успеваю подумать: а ведь никуда я от них не денусь, пока не сдохну. Теперь уже не они для меня, а я для них. И плевать, что там в договоре – у них у всех пожизненная гарантия
.

    Пушкарёва
    Свет в прихожей оказался выключен. Щелкнула выключателем, уже зная, что увижу.
    – Ты зачем встала?
    Молчит.
    Без ковров неуютно и, кажется, от любого слова эхо идет по комнатам. Но с годами длинный ворс стал мешать ей ходить...
    Вот ведь, раньше не дозваться было, а теперь каждый раз под дверь притаскивается через всю квартиру. И свет гасит. Однажды я просто наступлю в потемках и раздавлю ее к чертям. Может, ей только того и надо.
    Подхватываю с пола невесомое тельце, и несу на диван.
    – Ты, была права. Мальчик несерийный, эльф. Был. Хозяйка из этих, знаешь, предпочитающих куклы. У таких всегда очень трудно уходят. Держат они их...
    Молчит.
    Нечем ей уже разговаривать. Ну, хоть слышит... Не могу ее отпустить. Она будет последней. Ведь она помнит. Лучше меня помнит тех, что раньше в этом теле жили до меня.
    В пальцы толкнулся холодный бок стакана. Глотнула не глядя и чуть не захлебнулась – горло обожгло неразбавленной спиртовой настойкой.
    – Керосину в хозяйстве не нашлось, отравительница? – попыталась пошутить я. Не смешно, аж до слез.
    – Ничего, – я гладила жесткие, намертво залитые лаком кудри, стараясь не замечать катящихся слез, – немножко осталось. С тобой всего шесть, ну может семь, если та девочка из непальской серии не подделка. Потом всё...
    Глаза закрывались сами собой...
    – Ты только продержись, ладно? Нельзя их подвести... Они ж не хотят на самом деле вот так, с грохотом. Они ж с миром хотят... И у них гарантия. Пожизненная. Ты продержись
...

    Финал – момент истины. Сюжетные нити сходятся к концу остриями ударных фраз, формулирующих идею.

    Князева
    В этом куске пластика теперь больше от меня, чем во мне самой. – Для творца его творение – второе Я, равновеликий и равноправный близнец.
    Теперь уже не они для меня, а я для них. – Творец существует в своих творениях и ради них, они для него важнее собственного существования.
    И плевать, что там в договоре – у них у всех пожизненная гарантия. – Отношения творца и его творенийне зависят от прав собственности, они – не договор, а обет, создатель неразрывно связан со своими созданиями, в здоровье и болезни, в горе и в радости, до последнего вздоха.
    В мире князевского текста эта мистическая связь и даёт творцу власть над творением: лишь создатель может уничтожить душу создания, когда оно становится угрозой для людей. Потому создатель и принимает на себя крест ответственности, муку убийства собственного чада.

    Пушкарёва
    Ведь она помнит. Лучше меня помнит тех, что раньше в этом теле жили до меня. – Старая кукла – аналог старого знакомого, с которым связывает общее прошлое, возможность вместе вспомнить ушедшие реалии молодости. Не спорю, эта связь настолько важна, дорога, прочна, что к ней и взаимные добрые чувства не обязательны. Но творение для творца – хранилище памяти, полезный объект. И, кстати, сформулировано так невнятно, что не сразу понимаешь, о чьём теле речь.
    Они ж не хотят на самом деле вот так, с грохотом. Они ж с миром хотят... – Куклы хотят умереть, не причинив никому вреда? Или хотят мирно почить? Если мирно почить – у героини это явно не получается. Всё, что она может – отключить куклу до того, как та примется буйствовать. Но почему это должна делать именно героиня, создатель кукол? Почему спицу не может воткнуть тот же ремонтник из «Долл Текс»?
    И у них гарантия. Пожизненная. – Можно понимать по-разному; первый, очевидный смысл – героиня по условиям договора купли-продажи куклы обязана сама проводить техническое обслуживание, ремонт и, в случае поломки, не подлежащей ремонту, полное отключение. То есть, проблема в кабальном договоре.

    И опять скабрёзным намёком звучит вместо «хозяйка из этих, знаешь, чувствительных» – «хозяйка из этих, знаешь, предпочитающих куклы» (и опять, кстати, что – куклы, а не кого – кукол). Предпочитающих общество кукол человеческому? Не катит: Ольга даже с грымзой-героиней рвалась пообщаться. Предпочитающих секс с куклами? А какое значение это имеет для сюжета?
    Я уже говорила: неясности могут быть, текст не обязан разъяснять всё. Но в данном случае неясностей многовато. Их мутные пятна с периферии текста, где они создают впечатление безграничности мира, наползают на центр, размывая суть рассказанной истории.
    Проблема в структуре мира – логике обстоятельств, то есть, собственно, обоснуе – и в стиле. Князева пишет скорее о непосредственных реакциях. Стиль Пушкарёвой требует более подробного отслеживания мотивов и обстоятельств. И мир, соответственно, требует тщательного продумывания. Видимо, Пушкарёва хотела высветить увиденную в князевском рассказе идею, но при этом как можно меньше в нём менять, обойтись минимальным вмешательством. Но текст – скорее вязанье, чем ткань (по-латыни «textum» – и «ткань», и «плетенье»): потянешь за одну нить – начнёт распускаться всё. Пушкарёва постаралась затенить или убрать то, что не работало на идею или противоречило ей – но добавила слишком мало своего. Оставила почти всё мутное, неясное, убрала чужое чёткое и яркое, не привнесла своего чёткого и яркого. В результате, много поработав резинкой и кое-где карандашом, не вычистила текст, а затёрла.

    Похоже, что, создавая мир на основе чужого мира, ластиком пользоваться вообще нельзя. И невозможно образовывать в чужом вязании свои петли. Живая ткань художественного текста не выдерживает, рвётся, под свежими карандашными штрихами просвечивают старые, все белые нитки удивительным образом оказываются снаружи.
    Опыт показал определённо: выстраивать собственный мир на основе чужого можно только с нуля. Прикинуть, что именно нужно позаимствовать – фантастическое допущение ли, часть образов, некоторые мысли или ещё что-нибудь – и на основе этого позаимствованного растить всё заново. С другой внутренней логикой. С другими мотивациями и связями внутри сюжета. Лучше – и с другими персонажами, а если с теми же – то их надо выписывать заново с младенчества.
    Только в таких случаях вселенная текста будет гармоничной и цельной. Есть много примеров, – тот же Мюнхгаузен Рабле и Горина, – где из чужого семечка писатель выращивал очень самобытное Мировое Древо. Попытки же прививать к чужому древу свои ветки создадут то самое чудо селекции, на которое его создатель полез за укропом – и попал под удар арбуза.
Tags: 2016, Крррытика, Чепуха
Subscribe

Posts from This Journal “Чепуха” Tag

  • Дикарь

    Игра в Чепуху теперь идёт на сайте Автор сегодня Короткий (до 10 000 знаков) рассказ о любви, ключевые слова: карлик, наивный, летать.…

  • О Чепухе на два голоса. Окончание

    Максим Далин, Мария Ровная Тема игры: Кукла и Кукольник. Подробно о теме игры Ссылки на рассказы участников игры Анна Князева.…

  • О Чепухе на два голоса. Начало

    Максим Далин, Мария Ровная Тема игры: Кукла и Кукольник. Подробно о теме игры Ссылки на рассказы участников игры Евгений…

  • Ремейк: встроиться или перестроить? (Начало)

    К игре в Чепуху. В соавторстве с М. Далиным Мир есть текст. Ж. Деррида Писатели знали всегда и всегда твердили нам: во всех книгах…

  • Янкель

    Новогодняя быль для игры в Чепуху. Тема: кукольник и кукла. Нет, это не ремейк. Та самая юбка. Да, пятнадцать лет. У меня всё долго…

  • Миры за стеной локации. О Чепухе литРПГ

    Игра – всеобъемлющий способ человеческой деятельности, универсальная категория человеческого существования. Игра – это не манера жить,…

  • Крысиное кольцо

    Рассказ был написан в игре в Чепуху. Тема игры: Миг чуда. Идея: озарение, прозрение, катарсис, откровение – через прикосновение к…

  • Чепуховый обзор. Взлёт

    Тема, правила и условия новой игры в Чепуху здесь Перечень рассказов и отзывов со ссылками здесь Максим Далин Гетто В Живом Журнале…

  • Чепуховый обзор, третья часть

    Тема, правила и условия новой игры в Чепуху здесь Перечень рассказов и отзывов со ссылками здесь Игра есть способ существования…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments