Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

witch

Приди-словие

– Ну, вот прожил человек праведную жизнь и попал в рай. Пахал, строил, учил, ле­чил, детей рас­тил, крутился, как белка в колесе, ни минуты сво­бод­ной... А теперь ничего это­го не надо. Нет боль­ше ни земных трудов, ни земных радостей. Но ведь он-то ничего дру­гого не знает, не умеет. Ну, отдохнул, попел осанну, на арфе побряцал... А потом? Владыко, да что ж они, праведники, в том раю делают всю оставшуюся вечность?

– Беседуют, сыне.

Из беседы с православным священником.

– Как? Вы ничего не знаете о Законе? – изумил­ся лоцман. – А разве у вас внизу не соблю­дают За­кона?

– Боюсь, что я не смогу ответить на ваш послед­ний вопрос, пока не узнаю сути Закона.

– Наш Закон – это Закон вежливости. По Зако­ну, любое существо, загово­рив­­шее с вами, не должно быть съедено или обижено. Те, кто нару­ша­ют Закон, прези­ра­ются всеми.

В. Фёдоров. Путешествие вверх.

А что делать? Против антропного принципа не попрёшь. Вселенная 13 миллиардов лет пыжилась, тужилась, сладок кус не доедала, а своего добилась – слепила себя так, чтобы в ней поя­вился генератор информации. То есть мы, родимые. А единственный метод создания но­вой информации – диалог.

Вот он, один из двух вариантов, как провести жизнь толково и со смыслом. Поговорить. Бла­го, заниматься этим и впрямь можно до бесконечности. И собеседников вокруг полно. Не только 6 миллиардов современников. Не только книги тысяч мудрецов, отдавших предпочтение второму варианту – созданию текстов (Мир существует, чтобы стать книгой). Очень любопытно беседовать со всем живым. Равно как и с неживым. А уж с собой-то, непостижимым, до чего интересно и поучительно! Правда, узнаёшь такое, что стыдно сказать и страшно подумать, но что поделаешь, за всё надо платить. Наконец, любители острых ощущений могут беседовать с Богом. Нет, не молиться, не клянчить счастье, здоровье, успех в бизнесе и спасение души в одном флаконе. Просто поговорить. Если не грузить Его просьбами – может, Он ответит? И даже скажет что-нибудь дельное? Если уж моя собака за каких-то пятнадцать лет освоила русский язык и активно участвовала во всех семейных беседах... Дикция у неё, разве что, хромала, но это не её вина, анатомия такая.

Тут главное – уважение. Начальное условие: Другой и я равны, как бы мы ни различались, кем бы он ни был – человеком, марсианином, зверем, травой, коробочкой с бальзамом для умывания или миром. Если с ним разговаривать как с духом-разумом, рано или поздно мне ответит дух-разум. А вы как думаете?

Круг свободы

Предлагаю очертить круг внешней свободы (у каждого из нас есть личный, внутренний круг безусловного долга любви, дружбы, доверия – я не буду его касаться).

Мир не обязан соответствовать моим представлениям, надеждам и ожиданиям.

Мир не обязан меня любить.

Мир не становится лучше или хуже от того, как ко мне относятся его обитатели.

Я вольна не надеяться на мир и ничего от него не ждать.

Я вольна любить мир независимо от того, как ко мне относятся его обитатели.

Я вольна созерцать эмоции и мысли Другого – изучать их – вести их – игнорировать их – принимать и разделять их – подчиняться им – выходить из подчинения, когда и как сочту нужным.

Я вольна не общаться с теми, кто мне не интересен, не объяснять им свои мотивы и не отчитываться в своих действиях.

Всё, что вольна делать я, волен делать Другой.
witch

Незавершёнка


Мне не впихнуться в рамки от и до,
Меж тоникой и доминантой дат.
Так и умру отрывком, виноват:
Недоскажу, не допишу, не до…

Я череда начал, негромких «до».
Мне место — лимб. Не рай, но и не ад.
Возделываю свой цветущий сад,
Который никогда не даст плодов.

Шестёркой яо «Это не конец»
В ничто взлетят мои кривые тропы
На полусло… оборванного трёпа.

Да, стыд и срам. Но ни один творец,
Как он ни тщись, не изваяет лика
Прекраснее, чем у крылатой Ники.
witch

1.01.2021

Знаем, знаем, что с быка
Не получишь молока.
Но зато рогатый друг
По полю протащит плуг.
Как бы ни был он свиреп,
Бык в хозяйстве значит – хлеб.
Да и то же молоко
Обеспечит он легко:
Ты ему корову дай
И приплода поджидай.
В доме соли нет? Изволь:
Два вола – и будет соль.
Жизни хлеб, любви глоток,
Соль пути.
А путь далёк.
В беспредельных небесах
Светится Чумацкий Шлях,
Нам – туда, в Простор, к себе.
В высь, бычары, цоб-цобе!

witch

Омонимоид

Студёный ключ поёт в моей ладони живой водой высоколобой арки.

Я сто очков набрал, но и сквозь сотню не различаю Буджума и Снарка.

Лишь звуки горна, мечущего бури, металл души смягчают тугоплавкий.

Столетний бор, вгрызающийся в небо, манит меня отсюда смехом мавки

На квантовые тропы – в сад метафор, в поля ассоциаций, прочь из дома.

Но крепкий скотч мой, прыгнув на колени, меня приклеил к бытию земному.

witch

Город

Выгорело до белёсого пепла
Небо в порезах от криков стрижиных.
В уличных руслах средь зелени блеклой
Пробки ползут на расплавленных шинах.

Благоухают розы резиной.
Дождь и клубника запахом схожи.
Пыльные липы в вуали пчелиной
Капают мёдом на плечи прохожих.

Дивно в лесу, на поляне, на пляже
В тихой деревне, в тропическом гвалте!
Но моё лето живее и краше
Там, где каблук увязает в асфальте.
witch

Наконец-то я могу не выходить из дому не по беспредельной своей лени, а по закону

С шестого апреля гражданам старше шестидесяти запрещено покидать место самоизоляции.


Что мне коронные страсти-напасти
В мои без малого тыщу лет?
Мне индульгенцию выдали власти:
Старым на выход из дома – запрет.

Всем, кто вышел, расстрел на месте,
Штраф в мильон и вирус вдохнуть.
Но не обязательно, как известно,
Дом покидать, чтоб увидеть Путь.

В однокомнатной милой келье
Я на воле, а не взаперти.
Тексты, мать, цветы, рукоделье,
А для бесед – друзья в сети.

Кто недобрый снаружи сможет
Дверь в домашний рай отпереть?
Лишь косая в короне. Что же –
Надо когда-нибудь и умереть :)

witch

Матери 89

    Старый Джером был человек-помост. Всякий знает, что мир держится на плечах Атласа, что Атлас стоит на железной решетке, а железная решетка установлена на спине черепахи. Черепахе тоже надо стоять на чем-нибудь — она и стоит на помосте, сколоченном из таких людей, как старый Джером.
    Я не знаю, ожидает ли человека бессмертие. Но если нет, я хотел бы знать, когда люди, подобные старому Джерому, получают то, что им причитается?
О. Генри. Разные школы.


    — Я сама, — говорит она. Я боюсь оставить её дольше, чем на полчаса: она и впрямь пытается встать сама. С десяти лет — с сорок первого — держала всё и всех, и сейчас пытается перевалить с моих плеч на себя хотя бы часть ноши.

    Просит вернуть на полку перечитанный «Мэнсфилд-парк» и принести другую книгу, «что-нибудь этой... современной детективщицы».
    — Тебе Кристи? Устинову? Михалкову? — спрашиваю от стеллажа.
    Мать что-то говорит. Её речь восстановилась. Почти. Чтобы расслышать и разобрать слова, надо вернуться к её постели и наклониться к её губам. Лишние шаги и минуты.
    — Мам, — говорю, — мне нужны чёткие команды. «Да» или «нет». Более сложные фразы для меня слишком сложны. Так в каких порыться? Устиновой, Кристи, Михалковой?
    Мать, давясь ехидным смешком:
    — Да!

    От постели до узкого коридорчика, ведущего из прихожей в кухню, мать проезжает в офисном крутящемся кресле. Дальше кресло не протиснуть, и через кухню она идёт. Почти самостоятельно, опираясь на меня и на мебель. Туда — удобно. Обратно — сложнее. В коридорчике двоим не развернуться. Я обнимаю мать, веду её к креслу спиной вперёд. Мать брыкается и бурчит:
    — Пусти, я сама, мне так не видно, куда я иду!
    — Мам, мы не идём, мы танцуем. Бостон. И-и раз-два-три... Дафна, Вы опять ведёте!
    — У каждого свои недостатки, — хохочет мать, и в её умирающем теле пробуждается юная балерина и гимнастка, обожающая танцы, и мы дотанцовываем её любимый бостон, плавно вписываясь в узкость, до самого кресла, целых семь шагов. Ещё семь шагов её сверкающей жизни.